|
— Я вряд ли стал бы егерем, плотником или сантехником, но все виды интеллектуальной деятельности, в том числе и технической, мне подходят. Могу быть кем угодно — от программиста до политика. Правда, не уверен, что если бы не стал артистом, мог ощутить себя по-настоящему счастливым.
С детства люблю записные книжечки. Покупаю их в диком количестве. Долго, тщательно выбираю, любуюсь каждой деталью, с трепетом приношу домой в надежде на какое-то эпистолярное будущее, но редко заполняю дальше третьей странички. Запишу интересную историю, свидетелем которой я стал, или расходы на стройку, а потом бросаю. Берусь за другую книжечку ... Правда, надежда на то, что я наконец засяду и напишу что-то большое, меня не покидает. Возможно, это будут зарисовки из жизни, наблюдения, если хотите - мемуары ...
Когда влечение сменяется любовью
— Для меня любовь — это когда ты не можешь жить и не представляешь своего существования без человека, которого любишь. И потерять его — самое страшное. Влюбленность — это увлеченность, мимолетность, влюбленность — это независимость. Любовь — совершенно другое, это зависимость от человека. Когда ты любишь, твоя жизнь так скрепляется с жизнью другого человека, что любое расставание, любая разлука с ним воспринимается как хирургическое вмешательство.
Не согласен с учеными — биологами, физиологами, химиками, которые утверждают, что любовь может жить три-четыре года. На собственном опыте убедился: неправда. То, что они имеют в виду, — влечение. Это другое. Если влечение сменяется любовью, то она может длиться всю жизнь. В этом смысле я идеалист и романтик. Не может это объясняться привязанностью.
Кто-то поспорил бы со мной, парировал: для того чтобы рассуждать о любви, мне слишком мало лет. Да, по паспорту мне тридцать три, ощущаю себя на двадцать, а когда начинаю веселиться, мне не дашь больше десяти. Но мне кажется, что самое главное чувство в моей жизни я уже испытал и совершенно четко различаю для себя, что такое влюбленность и любовь. И очень уважаю русский язык за то, что он разделяет эти понятия.
Дом моей мечты
— Я мечтатель. Мне доставляет удовольствие не столько достижение вожделенной цели, сколько сам процесс мечтания. В детстве я мечтал постоянно. Например, как построю Ноев ковчег, который будет расположен на острове, с мраморной лестницей, уходящей в океан, и с куполом, защищающим зверей от радиации. Фантазировал постоянно и на разные темы. Помню, классе в пятом мне захотелось иметь чудо-стол, у которого из столешницы выезжали бы телевизор, видик, магнитофон, компьютер, печатающее устройство. Короче, такие технологические навороты, которые в моем детстве были чем-то недостижимым. Причем в мечтаниях к столу прилагался свой дом.
Вообще, замки я возвожу всю свою жизнь. Лет в пять построил башню из деревянных кубиков, которые не крепятся друг к другу. Строение было мне по грудь, настоящее произведение детского зодчества, и моя мама даже позвала соседку: «Посмотри, какой Максим домик построил!» Когда мы ходили в походы, я представлял, что вот мы идем с друзьями, идем, а потом на поляне возникнет мой домик. И я всех приглашу к себе в гости… Кстати, дом моей мечты был гораздо скромнее того, который я сейчас построил в Подмосковье.
Мне, например, абсолютно комфортно в больших помещениях с высокими потолками. В них я себя чувствую гораздо лучше, чем в маленьких. На гастролях часто селюсь в президентских люксах, где минимум три комнаты, хожу по ним, разгуливаю. Меня не пугает расстояние, которое я прохожу по своей приватной территории. Не думаю, что короли тяготились размерами дворцов. Уверен: если есть возможность, нужно строить большой дом. Так что свой я делал на вырост. На вырост семьи, интересов, достатка, амбиций.
Постоянно наблюдаю, как мои знакомые улучшают свои жилищные условия. Сначала покупают одну квартиру, мучаются, делая в ней ремонт. Потом жилье перестает удовлетворять их запросам, они его продают, начинают строить другое. У них рождаются дети, выясняется, что каждому ребенку нужна отдельная комната, пространство для няни и еще куча необходимых помещений. Они так всю жизнь и страдают от ремонтов, строек и постоянно об этом говорят. Я невольно заразился их страданиями и решил, что если что-то построю, то так, чтобы больше не хотелось. Чтобы хватило до старости. Я никогда не был подвержен кичливости, показушности. Дом я строил такой, чтобы радовал глаз. Сейчас там заканчивается ремонт, и мне уже не хочется оттуда уезжать. Я приезжаю на стройку, любуюсь и… каждый раз опаздываю на какую-нибудь встречу, но не потому, что время не рассчитал, а потому, что тянул с отъездом… Кстати, мой дом весьма технологичен. Так что навороченный стол из детских мечтаний фактически трансформировался в дом из взрослой жизни.
 — У людей, которые живут не в Москве, существует представление, что все известные люди в столице живут одной большой семьей. И чуть ли не каждое утро встречают друг друга за завтраком.
Самое раннее воспоминание
— Самое раннее воспоминание связано с моим пребыванием на Западной Украине у родителей отца. Мне было года три, и дед Андрей понес меня в сарай, чтобы показать свинью. Она меня страшно напугала — такая огромная в огромном сарае…
Дальнейшие картинки в памяти связаны уже с Германией, где служил отец. Мы жили в военном городке Нора. При Гитлере там размещалась школа абвера, а когда жили мы, была ставка советских войск. Из окон нашей квартиры на третьем этаже были видны трубы Бухенвальда. Дома у нас стоял большой старый диван времен войны, который мы называли гитлеровским.
Мне запомнился День Нептуна в нашем городке — какое-то взрослое сумасшествие, когда в открытый бассейн сбрасывали взрослых дяденек и тетенек. У одной женщины во время бросания загадочным образом пропал кошелек. Как она кричала! Мы с друзьями смотрели на это с большим интересом. Я не понимал, зачем людей бросают в воду.
У меня были друзья, с которыми мы подлезали под ворота нашего военного городка и бегали на поля воровать кукурузу. Мне было пять лет. Наши набеги продолжались до тех пор, пока взрослые, устав запрещать и объяснять, почему этого делать не надо, нас не напугали. Сказали, что на поле дикие кабаны. Больше я кукурузу не воровал. Вообще, я понял, что свиньи и кабаны в детстве внушали мне дикий ужас.
С юных лет в моей крови была страсть к естествоиспытательству. Я вечно что-то собирал и тащил в дом все, что поддавалось коллекционированию: камни, листья, шишки. Но больше всего любил коряги. Их набралось так много, что они были выдворены на лоджию. Избавиться от этой моей коллекции не представлялось возможным: как только родители собирались с духом все выбросить, я поднимал дикий рев. В какой-то момент коряг набралось уже такое дикое количество, что папа и мама, дождавшись удобного случая, пошли на хитрость. Тогда я опасался, что наша пятиэтажка может упасть. И увидев на улице на одной из стен облупившуюся штукатурку, в ужасе решил, что процесс начался. Вот тут родители и убедили меня: балкон точно обвалится, если я принесу хотя бы еще одну корягу. А лучше, чтобы я вообще все это свое добро из дома вынес. Я безропотно подчинился.
Помню, там же, в Германии, папа выбросил в мусор мою карету с индейцами. Я очень из-за этого переживал. Он на что-то страшно разозлился — скорее всего, на беспорядок, потому что других грехов за мной не водилось. А с порядком я не в ладу и сейчас. Мне очень трудно, практически невозможно заставить себя положить вещь на то же место, где она лежала до того, как я ею воспользовался.
Еще, помню, отец возил меня смотреть, как снимают советский фильм про войну. Съемки шли в ГДР. Я куда-то долго ехал. И на закате увидел замок, а в нем актеров, переодетых в солдат. Все это сильно впечатлило меня.
А еще я запомнил поход с отцом на охоту. Пять утра, спать хочется страшно. Пахнет сырой землей. Кругом камыши, и утки летят. Подстрелил ли отец в тот раз какую-нибудь дичь, не знаю. Но обычно мне всегда было жалко убитых животных. Сам я охотником не стал. А вот у отца даже была грамота за какое-то рекордное число подстреленных на охоте фазанов. Мама всегда с ужасом ждала возвращения отца с охоты — не любила ощипывать дичь.
Сейчас из всех европейских стран я больше всего люблю бывать в Германии. Прилип я как-то к этому краю. Возможно, потому, что это страна детства.
А в школу я пошел уже в Одессе. Помню, очень тяжело мне давалось природоведение. Я никак не мог прорастить фасоль. Ее надо было дома положить в мокрую ватку и ждать, пока проклюнется росток. Затем — посадить в землю в пластмассовом стаканчике из-под сметаны. Но мне не везло: ростки постоянно засыхали. Даже фотография такая у меня где-то лежит: я и два моих одноклассника стоим с этими стаканчиками, и мой росток самый чахлый.
В Одессе я любил гулять по Французскому бульвару, который тогда называли Пролетарским. Машины грохотали по булыжнику его мостовой. Помню, как тепловоз на всех парах сошел с рельсов и вылез на перрон перед вокзалом. В асфальте осталась огромная трещина.
Еще помню наш дачный домик с отдельно стоящей кухней, под Одессой, в Чабанке. Дача полагалась отцу-генералу по должности. Домик находился в чудном месте — у самого берега моря, на обрыве, среди всяких ковылей и плодово-ягодных насаждений. Под забором росла мальва, над которой порхало огромное количество ярких бабочек. Живности вообще там было предостаточно, много змей. Они лежали на дороге, раздавленные машинами, как шнурки. Стрекотали саранча и цикады. На болоте квакали лягушки, и мой брат ходил их отстреливать из дробовика. Забавлялся. Лягушек разрывало, и я жутко переживал…
На Украине я часто бываю на гастролях. Два года назад решил пройтись по местам детства и найти нашу дачу, на которой не был двадцать два года. Родителей уже нет в живых, подсказать, как найти дорогу на дачу, было некому. К тому же в тех местах все перестроено: там, где был пустырь, стоит дом, где участок — какая-то стена. Тогда я решил идти по берегу. И нашел примерное место, где играл в детстве. В камнях увидел диковинную змею — черную, длинную. Она тащила во рту рыбу. Увидев меня, змея скрылась в море. Черная гадина оказалась водоплавающей. Но это еще не все. Несмотря на то что вода была холодная, градусов пятнадцать, я решил искупаться. И очень удивился, увидев, как парень, который в нескольких метрах от меня что-то высматривал под ногами, вытащил из воды другую змею — зеленую, как в джунглях, явно недружелюбную. Такого в моем одесском детстве не было. Но я читал в «Науке и жизни», что в Черном море произошли сильные изменения фауны. Большие танкеры, которые для балласта забирают воду где-то в океанах, потом сбрасывают ее в Черном море. И некоторые микроорганизмы приживаются у нас…
А до домика своего я так и не дошел. На подходе меня засекла какая-то местная бабка. Увидев чужого, она принялась ругаться, как на базаре. Я ей в той же манере ответил. Вошел, как говорится, в образ. Меня она не узнала. Так я был изгнан из мест детства.
— Впервые я выступил на сцене Студенческого театра МГУ в апреле 1994 года. До этого показывал свои пародии только на капустниках, да еще валял дурака в компании... Когда же вышел на театральную сцену, с первой секунды по приему зала понял, что это мое
Привычка сочинять на ходу
— Забайкалье, где мы год жили в военном городке, у меня ассоциируется с огромной головой Ленина — памятником, установленным в самом центре Улан-Удэ. И с ярким солнцем. Там резко континентальный климат: зимой невероятно холодно, а летом — жара такая, что горят леса. Наш дом с огромными окнами и фрамугами, открывающимися сверху, был построен по калифорнийскому проекту. Одни окна выходили на юг, другие — на север. Зимой наша квартира представляла странное зрелище: на кухне шмалило солнце так, что мы были вынуждены отставлять стол в тень, а у меня в комнате, выходящей окнами на другую сторону, лед с подоконника свисал внутрь квартиры. И не таял с поздней осени до весны.
Еще меня в той забайкальской жизни поразил забор острога в Улан-Удэ, где когда-то содержали ссыльных декабристов. Частокол невероятной высоты — корабельные сосны были обструганы и заточены, как карандаши. Заборище — жуть, будто бы защита от Кинг-Конга.
Именно в Забайкалье я стал сочинять. До школы — 20 минут пешком. Туда я шел один, а возвращался с друзьями, которых развлекал. У меня была личная «Санта-Барбара» со множеством серий. Я на ходу придумывал истории, которые друзья слушали, открыв рты. Моим любимым персонажем в детстве был Паганель из книжки «Дети капитана Гранта». В своих рассказах я придумал героя, похожего на него, и назвал его Персиваль. Он путешествовал по разным планетам. Сказывалось сильное впечатление, произведенное на меня фильмами «Гостья из будущего», «Москва — Кассиопея», «Отроки во Вселенной». А еще я рассказывал друзьям сказки. Главным действующим лицом и вдохновителем этих историй был Бесеша — тролль, которого обычно вешают в машине на присоску, — весь в длинной шерсти, с крючковатым носом. Сказки с его участием тоже пользовались популярностью.
Привычка сочинять на ходу осталась у меня до сих пор. Совсем недавно что-то рассказывал со сцены и произнес: «…Интересно, а вот в кабинете у Путина…» И мне женщина с первого ряда с искренним удивлением кричит: «А вы что, никогда не были в кабинете Путина?» Я зацепился за эту фразу, и у меня родился монолог про то, что у людей не из Москвы бытует представление о том, как будто все известные люди живут одной семьей. Все хохотали. Хорошо, что мой звукорежиссер записывает концерты и фиксирует импровизационные находки…
Не умею тусоваться
— Самое горькое время в жизни было тогда, когда один за одним ушли мои родители. Сначала папа, потом мама. Но даже этот трагический момент не сделал меня другим. Я достаточно знаю себя и могу сказать точно: я не изменился. Во мне с детства было заложено понимание, что рядом с веселым есть грустное, рядом с комическим — трагическое. С юного возраста у меня было такое жизнепонимание, как у людей, переживших страшные потери. Не знаю почему. У меня не было никаких особенных тревог, кроме как о здоровье и жизни близких. Знание, что кто-то из них может умереть, меня волновало. Думаю, эта тревога живет у всех людей, которые любят тех, кто рядом. Она естественная. Такой вот во мне жил печальный клоун…
В детстве и отрочестве планка счастья у меня была завышенной. Сейчас понимаю, что счастья гораздо больше, чем думаешь про это. Вообще счастье — это любое затишье между бурями, которые время от времени происходят в жизни. Счастье для меня — это когда проблемы можно решить, когда все, кого я люблю, живы и здоровы. Вот сейчас я счастлив, сегодня, и вчера, и завтра, наверное, тоже буду.
Вообще, по натуре я гедонист, сибарит. Меня все радует. Я человек радостный. Часто хохочу. Многое меня может рассмешить буквально до колик.
Я сам себя обучаю радоваться многим вещам. Есть огромное количество бытовых мелочей, от которых я получаю колоссальное удовольствие. Люблю стоять под горячим душем, причем долго-долго. Заглядывать ночью в холодильник и утаскивать оттуда что-нибудь вкусненькое: колбаску, капусточку квашеную. Люблю намазать бутерброд маслом, положить сверху кусочек сыра или ветчины или черную икру и смотреть телевизор. Еще обожаю накупить всяких глянцевых журналов и читать статьи о людях, которых знаю. Бывает забавно сопоставлять миф, рассказанный журналисту, и реальность. Почитать, кто кому и какую лапшу на уши вешает. Встречаются и персонажи, которые рассказывают правду. Но не часто. Их откровения я тоже люблю почитать. Особенно интересно разглядывать в конце толстого глянца репортажи с вечеринок. Мне любопытно, я ведь туда не хожу. Странно, но многие почему-то думают, что я тусуюсь. Я же, наоборот, такие мероприятия считаю лишней тратой времени, не приносящей никакого удовольствия. Не умею тусоваться, фланировать с бокалом шампанского в руке между нарядными персонами, поддерживать светскую беседу. А потом на фото в журнале наблюдать себя с кривой рожей, заглатывающим креветку. И она будет неэстетично торчать изо рта…
Еще я обожаю накупить в книжном кучу литературы. Вот вчера купил тонну супербестселлеров со странными названиями, обещающих открыть какую-то новую тайну мироздания. У меня с книгами часто — как с записными книжками: дальше десятой страницы не идет, зато получаю удовольствие от того, что купил. Мечтаю: вот я приду домой, лягу на диван и открою какой-то страшный секрет. Обламываюсь. Понимаю, что это ересь, муть какая-то. Но исследовательский интерес живет!
Еще фильмы люблю накупить и смотреть. Недавно ужасно хохотал над фильмом «Бруно». Все его ругают, а я ржал, просто истерика была. Никому не рекомендую смотреть, а то меня обвинят в плохом вкусе. Но я, правда, получил огромное удовольствие, хотя пошлость страшная.
А еще люблю ботинки горнолыжные снимать после дня катания. Абсолютно бытовое удовольствие. Люблю глинтвейн на склоне пить… не лет, а горы. Люблю сидеть у камина. Ужас какой-то! Люди прочитают, и подумают: «Пердун старый…»
Удовольствие можно получить даже от печали. Если у меня плохое настроение, я его не гоню. Когда накатывает печаль, с наслаждением погружаюсь в нее с головой. Так она быстрей проходит. Грустный приступ обычно длится от получаса до половины дня. Часто он случается после ссоры с кем-то близким. Я попечалюсь-попечалюсь и начинаю ржать.
Мне нравится быть успешным, давать автографы. Успех — это признание. Признание способностей, таланта человека. Чем больше успех, тем больше признание. Я ощущаю себя вполне успешным человеком. Что греха таить, что врать — это безумно приятно…
Мне нравится, что я вижу яркие сны. Это тоже часть моей жизни. Не многим это дано. Как-то мне приснилось, что лечу на вертолете над гористой местностью типа Швейцарии, высаживаюсь на какой-то лужайке и наблюдаю бой между львом, оленем и тигром. Они друг друга рвали на куски. А я смотрел. Иногда мне снятся вещие сны: смерчи, стихии, наводнения. Потом вижу что-то из этого в новостях. Как-то мне приснилась авария на атомной электростанции. А когда проснулся, из новостей узнал, что в одной из российских областей была паника в связи со слухами о происшествии на АЭС. А его на самом деле не было…
— Очень хотелось бы передохнуть в течение двух-трех месяцев, набраться сил перед новым броском. Но не могу себе этого позволить. Вообще, у меня странный характер — внутренняя склонность к сибаритству соседствует с крайним принуждением к дисциплине.
Главное открытие в жизни
— Я рано избавился от иллюзий, касающихся людей. Я очень люблю людей, но стараюсь их не переоценивать, чтобы потом не было причин для разочарования. Меня, бывало, предавали. А впервые меня заложил друг, еще в школьные годы. Я переживал страшно, никак не мог с этим смириться. Сам я никогда не предавал и не предаю. Для меня это какой-то чужеродный поступок. Хотя как знать: может быть, глядя на меня со стороны, кто-то думает иначе.
Только детям свойственно разделять мир на добро и зло. Я в детстве, например, очень гордился тем, что нашу страну никто и никогда не мог победить. Очень хорошо помню, как спрашивал маму: «А в этой войне мы выиграли?» — «Выиграли». — «А в этой войне мы выиграли?» — «Выиграли». Я подсчитывал победы: Куликовское сражение, Ледовое побоище, война с Наполеоном, Вторая мировая. Татаро-монгольское иго как-то не считалось. И я гордился, что наша родина такая непобедимая. У меня было какое-то идеализированное представление о стране, в которой живу.
Жизнь очень быстро показала мне, что не все так просто. Что бывает масса смешанных явлений, когда в добре присутствует зло, а в зле добро. Для меня это, наверное, главное открытие в жизни. Я знаю, что она построена на полутонах, а не на однозначности.
Хотел бы отменить старость
— В целом у меня трагическое мироощущение. Его можно вылить в книжку и жалко выливать в интервью. Это какое-то сложное чувство. Оно связано со временем.
Основная трагедия жизни заключается в том, что человеческий потенциал не соответствует продолжительности жизни. Большой обман жизни в том, что способности человека не могут быть выражены в полной мере за тот промежуток даже самой длинной жизни, который ему отпущен… Трагичность в старении. Почему человек должен стареть? Почему он не может прожить это же время без устаревания оболочки и мозгов — непонятно! Трагичность в мимолетности бытия. Но это данность. Я не живу этим ощущением, но эту данность сознаю. Лучше, если бы жизнь складывалась по-другому. Например, художник совершенствует свое творчество и достигает вершин мастерства тогда, когда начинает дряхлеть его тело, дрожать рука. А он мог бы гораздо больше, если бы жизнь не была лимитирована… Человек использует мозг на 10 процентов из 100. Фактически он — компьютер, которым гвозди забивают. Представляете, вот я беру высокотехнологичный мобильный телефон и колю им орехи. Я расколю им 50 орехов, на 51-м аппарат придет в негодность и его срок закончится, а он даже как мобильный телефон не поработал. А у него функций вон сколько…
Есть ли другой мир, мы не знаем. Правда, как большинство нормальных людей, я надеюсь на лучшее. Надежда умирает последней. Было бы странно, если бы после смерти все заканчивалось. Я надеюсь на бессмертие души…
Знаете, если бы я строил идеальный мир, то там люди бы не старели, а сразу умирали. Пусть бы хоть так происходило. Хотя, скорее всего, я неправ. Понимаю, что если в мироустройстве что-то изменить, все может пойти прахом. Если, например, из биологической цепочки убрать какое-то противное насекомое типа таракана, это может закончиться тем, что полетят в тартарары самые высокоорганизованные особи. Так и здесь. Если убрать какие-то грехи, зло, болезни, смерть, еще черт знает что, жизнь может выродиться. К тому же ее ценность мы понимаем именно благодаря тому, что у каждого явления присутствует противоположность. Так что слава Богу, что я не могу выступать конструктором этой жизни. А если бы мне предложили, взял бы самоотвод… Вообще, смешно рассуждать о законах жизни. Когда ты думаешь, что уже все в этой жизни понимаешь, обычно она подбрасывает тебе что-то новенькое.
Мне очень часто не хватает времени. Наука давно доказала, что с возрастом оно идет быстрее. Тем, кто уже пожил, кажется, что все вокруг мельтешит. А тем, кто еще юн, — что все тянется. Происходит это потому, что замедляются биологические часы. Был даже проведен эксперимент. На улице просили молодых и пожилых людей мысленно отсчитать минуту, а потом сравнивали. У молодых минута состояла из пятидесяти секунд, а у пожилых — из семидесяти-восьмидесяти. Мне кажется, что чересчур серьезное отношение ко времени — пагубная привычка. И сожаление — как время летит! — надо из себя изживать, потому что это данность, с которой нам не дано бороться.
У меня свои отношения со временем: лет до двадцати пяти я столько успел, что запаса, сделанного впрок, мне хватает, чтобы не ощущать ушедшего времени. Поэтому я и в 33 чувствую себя замечательно и комфортно. А не напрягаюсь, как многие: «Ах, мне уже 33, а я еще ничего не достиг!»
Рай на земле
— Мы говорили про любовь, про то, что остается после смерти. Высокофилософские понятия. И я вспомнил. Когда был в Новой Зеландии с концертом для русскоязычной публики, мне показывали местные достопримечательности и привезли к водопаду, расположенному в очень живописном месте. Там так красиво, что рекламщики всего мира ездят туда снимать моделей, рекламирующих шампуни, бальзамы-ополаскиватели. Дело было в январе, напротив водопада росло очень красивое рождественское дерево, которое, как известно, цветет только зимой. У нас они продаются маленькими, а там оно было размером с огромный дуб и все в алых метелках. Под этим деревом стояла каменная скамейка. На ней написаны два русских имени, Его и Ее. Что-то вроде Григорий и Ольга. Этих людей давно уже нет в живых. Когда-то, до революции 1917 года или сразу после нее, они эмигрировали в Новую Зеландию и поселились около этого водопада. Они были настолько хорошими людьми и столько добра сделали местному населению, что в месте, где они любили отдыхать, установили скамейку и написали на ней их имена. Поразительная вещь для русского человека, который туда приезжает. Рай на земле, памятник любви и добру. И об этом я тоже когда-нибудь обязательно напишу в своей книге.
ТЕЛЕНЕДЕЛЯ # 41(107), 15 октября 2009 |
